Если вам кажется, что это слишком личная тема для начала, то: добро пожаловать в этот разговор. Принц Гарри, герцог Сассекский, недавно вернулся в Великобританию из Калифорнии со своей семьей, но на этой неделе, в конце сентября, он находится в Нью-Йорке, чтобы выступить с речью на Генеральной Ассамблее ООН. А прямо сейчас он в офисе GQ в здании Всемирного торгового центра, где обсуждает тему скорби.

Тема его нового мастер-класса «Переосмысляя горе: как обрести стойкость через утрату», который герцог провел совместно с ученым доктором Мэри-Фрэнсис О'Коннор, — это горе.

Конечно, в некотором смысле это также главная тема жизни принца Гарри. Ему было всего 12 лет, когда его мать, принцесса Диана, трагически погибла в возрасте всего 36 лет. С тех пор он пытается справиться с этой потерей.

«До сих пор ко мне часто подходят люди и говорят:"Я точно помню, где я был в тот день, 31 августа 1997 года"», — говорит он.

В этом разговоре мы говорим о его матери и о том, как он научился справляться с невыносимым. Мы говорим о его горе по поводу некоторых нынешних отношений в семье, которые, по его словам, он пытается наладить. Мы говорим о болеющих отцах, о журналистике, о родительстве.

«Мне уж точно не нужно никакого сочувствия, — говорит он. — Этот этап мы давно прошли».

«Почему?» — спрашиваю я.

«Почему?» — переспрашивает он с недоверием. — «Да потому, что я принц».

- Мы записываем это в Нью-Йорке. Вы же недавно вернулись в Великобританию. Почему?

- Ради новых возможностей для семьи. Для меня очень важно, что дети теперь ходят в британскую школу. Я даже не подозревал, насколько это для меня значимо. Мы всегда планировали это сделать, и вот они учатся там уже две недели. Им очень нравится — это совершенно новый опыт. Я ни в коем случае не критикую американские школы, но считаю, что для детей пяти и семи лет возможность сравнить, получить два совершенно разных культурных опыта — это сегодня очень важно. Ну и, конечно, здорово снова быть ближе к родным, находиться на британской земле не просто на пару дней или неделю, а гораздо дольше. Приятно вернуться.

- Полагаю, непросто вот так взять и сорваться с места всей семьей, как это сделали вы.

- Да, непросто. Знаете, сейчас вообще мало что дается легко — многим людям. Не было долгого планирования. Мы обдумываем, взвешиваем всё, но когда складываются определенные обстоятельства и становится ясно, что всё идет именно к такому решению, — мы просто принимаем его и действуем.

- Ваше решение было продиктовано скорее тем, какой стала жизнь здесь, в США, или же тем, чего вам не хватало там, на родине?

- Мы прожили здесь шесть лет, а в Великобританию удавалось выбираться лишь на короткие сроки. Мне хотелось, чтобы вся моя семья оказалась там, где я вырос, — чтобы я мог показать детям места своего детства, чтобы они получили похожий опыт (разумеется, только хороший, а не плохой). Всё это заставило нас серьезно задуматься: появилась возможность — почему бы не воспользоваться ею прямо сейчас? Возможно, будет полезно провести ближайшие месяцы за пределами США, дать ситуации немного улечься, а там уже посмотрим, что будет дальше. Обычно такие серьезные перемены требуют долгой подготовки — так бывает у многих. У нас же всё произошло очень быстро.

- Были причины, по которым вы в свое время решили уйти — будь то давление со стороны СМИ или другие факторы, о которых вы уже упоминали. Как вы думаете, теперь всё будет иначе? Или же у вас изменилось отношение к происходящему?

- Думаю, здесь сочетается и то, и другое. Безусловно, наше отношение изменилось.

- В каком смысле?

- Ну, вот вы сейчас задали тот самый «еще один вопрос»…

- Прошу прощения!

- Ничего страшного. Это же ваша работа. Мне кажется, когда проходишь через подобное, когда появляется возможность открыто обсудить ситуацию и привлечь к ней внимание, люди начинают видеть всё в истинном свете — и от этого обстановка становится немного спокойнее. Конечно, это не гарантирует, что само поведение окружающих изменится, но это уже второй аспект — и я надеюсь, что перемены всё же произойдут. То, что случилось в прошлом, осталось в прошлом; события последних шести лет стали лишь продолжением той истории. Пришлось пройти через определенные битвы — это было неизбежно. Но, надеюсь, теперь мы сможем подвести черту. Учитывая всё, что происходит в мире, есть моменты из прошлого, которые — я уверен — все мы: я, моя семья и даже некоторые представители британской прессы — хотели бы оставить позади, чтобы двигаться дальше ради общего блага.

- Похоже, вы настроены довольно оптимистично

- Да, я оптимистичен. Я полон надежд. Но я не наивен — хотя в прошлом бывал таким. И всё же, мне кажется, важно сохранять оптимизм. К тому же, во многом здесь речь идёт об уважении. Я готов уважать их, если они будут уважать меня и нашу позицию. Сейчас наша позиция предельно ясна, и, надеюсь, мы сможем просто жить дальше.

- Я упустил слишком много времени, прежде чем задать самый важный вопрос: как вы?

- У меня всё хорошо. Я понимаю, почему вы об этом спросили.

- Для тех, кто не знает: у вас есть мастер-класс, посвященный теме горя. В нем вы рассказываете, что на протяжении примерно 20 лет — изо дня в день — давали на один и тот же вопрос один и тот же ответ:

- «У меня всё в порядке». Думаю, так поступают многие. Когда кто-то страдает — будь то горе, утрата, травма или просто неудачный день, — окружающие (друзья, близкие, коллеги) часто спрашивают: «Как дела?» И в ответ звучит вполне естественное: «Всё в порядке». На этом всё заканчивается: спрашивающий вроде бы выполнил свой долг, а ответивший — свой. Но, как мне всегда казалось — по крайней мере, с моей точки зрения, — за этими словами скрывалось нечто большее. И даже если бы кто-то задал уточняющий вопрос: «Ты точно в порядке?», сомневаюсь, что мой ответ был бы другим.

- Мой следующий вопрос такой: «Как вы на самом деле — в порядке?»

- Да, я в порядке. Я измотан— так же, как и вы. Вы только что прилетели ночным рейсом. Я сам последние три дня провел в Нью-Йорке, и довольно любопытно испытывать джетлаг именно здесь — обычно всё происходит наоборот. Но та работа, которой я занималася последние дни — да и вообще моя деятельность, — именно она наполняет меня энергией. Общение с хорошими людьми, попытки изменить мир к лучшему — вот что по-настоящему дает мне силы. И сейчас я чувствую себя гораздо лучше, чем десять лет назад.

- В каком смысле?

- С горем связана одна очень интересная вещь. Для каждого человека это глубоко личный опыт, зависящий от конкретных обстоятельств его жизни. Но я научился — пожалуй, можно сказать так — принимать и понимать, что горе невозможно «преодолеть». С ним просто учишься жить. К тому же, я никогда и не хотел от него избавляться. Много лет назад я оказался в тупике: мне казалось, что если я перестану горевать, то предам память о своей матери. А если стану счастливым — не будет ли это тоже предательством? В серии занятий для MasterClass я говорю: я — ученик в том, что касается горя. А эксперт здесь — доктор Мэри-Фрэнсис О’Коннор.

- Кто этот эксперт, с которым вы работали?

- Это специалист, который десятилетиями изучает темы горя и утраты; она и сама когда-то потеряла мать. Она исследует, как это влияет на мозг и тело. Оглядываясь назад — сейчас мне уже 42 года, — я понимаю: если бы в 12 лет я знал то, что знаю сегодня, моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. Цель этого мастер-класса — предоставить как можно больше рекомендаций и инструментов тем, кто переживает горе или столкнулся с какой-либо утратой. Речь не обязательно идет о смерти близкого человека или друга. Это может быть потеря домашнего животного, утрата собственного «я», потеря работы или даже конечности. По сути, это один из самых универсальных аспектов человеческого опыта. И все же в нашем обществе принято подавлять подобные чувства и эмоции.

- Вы упоминали, что после пережитой утраты вас, по сути — если я правильно понял, — побуждали не говорить об этом ни публично, ни даже в узком кругу.

- Да, но, думаю, так происходит во многих семьях и культурах. Впрочем, существуют и другие культуры, где, наоборот, человеку позволено — и даже предписано — горевать, причем на протяжении трех или пяти лет.

- Но вы — не из такой культуры.

- Нет. А вы — из такой?

- Нет, не совсем. Нет.

- Это не критика. Но теперь, когда мне 42 года и у меня двое детей — сын и дочь, — начинаешь оглядываться на свое прошлое, на своих родителей: что ты перенял от них, что они тебе передали, что ты хочешь оставить себе, а что — нет. И, опять же, в рамках своей семьи, в плане культуры, можно предпринять определенные шаги, чтобы помочь детям пройти через всё это — независимо от того, что происходит в школе или в стране, где вы живете.

- Вы ведь упоминали, что пытаетесь разорвать порочный круг — то, как воспитывали вашего отца, как воспитывали вас, — и стараетесь действовать иначе, верно?

- Да. Думаю, так происходит у многих родителей. Если мир вокруг меняется, то и ты не можешь оставаться прежним. Если говорить о британском контексте — хотя, возможно, это выходит за рамки одной лишь Британии, — то многие люди с годами твердят: «О, он изменился». На что хочется ответить: «Значит, я больше не буду пьяным вываливаться из ночных клубов? Этого вы для меня хотели?»

- Справедливо ли такое описание того, каким вы были раньше?

- Нет. Нет, конечно, нет. Работа оставалась работой, а развлечения — развлечениями, и мне довольно неплохо удавалось находить между ними баланс. Но в молодости — ходил ли я куда-то, чтобы хорошо провести время с друзьями? Да. Делал ли я это иногда, чтобы заглушить печаль от потери матери? Да. Осознавал ли я это в тот момент? Совершенно точно нет.

- Вы изучали различные формы проявления горя: гнев, раздражительность, депрессию и так далее. Как это проявлялось у вас?

- Да всё это было. Думаю, многим будет ближе то, как горе заставляет отвлекаться — через суету повседневной жизни. Когда случается беда, все рядом, но потом — они не то чтобы исчезают, просто жизнь идет дальше, словно у горя есть начало, середина и конец. Однако, как я узнал от доктора О’Коннор, всё совсем не так. Но мне нравится, что теперь я могу хранить память о своей маме — в том числе в своей работе, — и это не тянет меня на дно, не держит в прошлом и не заставляет бесконечно тонуть в горе. Не думаю, что я когда-либо «тонул» в нем. Да мне, наверное, и не позволяли. Да и в голову такое не приходило. Но мне кажется, что мы, люди…

- Удивительно, что вам даже в голову не пришло «утонуть» в этом горе, ведь, хотя все знают, что с вами произошло, это было невероятно травмирующим событием. Вы потеряли мать в 12 лет — при ужасающих обстоятельствах, на глазах у всего мира. Мне искренне интересно: ломается ли что-то внутри человека, когда случается нечто подобное?

- Не знаю, ломается ли человек — особенно в столь юном возрасте. Мне кажется, в тот момент просто невозможно до конца осознать произошедшее. Со временем внутри каждого из нас начинает расти способность к сопротивляемости, к стойкости — главное, суметь познать самого себя. Тогда я себя еще не знал. Горе, травма, утрата, возраст 12 лет — я понятия не имел, кто я такой на самом деле. Но с годами, проходя через жизненные испытания, во мне развилась эта стойкость. Я понял: горе может либо тянуть тебя назад, либо стать толчком к твоему росту.

- Вы рассказывали, что, по сути, подавляли свои чувства на протяжении 20 лет. Какой стала ваша жизнь после того, как вы перестали это делать?

- Лучше — и одновременно сложнее. Поворотным моментом для меня стала психотерапия: она позволила мне дать волю горю и признать: да, потеря матери — это ужасно, и плакать по этому поводу — совершенно нормально.

- Ещё одна вещь, которую вы не делали 20 лет, — не плакали, верно?

- Да. Хотя я очень старался. Но, опять же, мне кажется: чем сильнее пытаешься заплакать, тем сложнее это сделать на самом деле. И всё же, когда наконец удаётся поплакать, становится очень легко. По-настоящему легко. Подавление горя, подавление чувств — явление весьма любопытное. Начав ходить к психотерапевту, я довольно быстро осознал: «Ого, да я же всё это время был словно заморожен, ничего не чувствовал». Поэтому, когда я говорю, что стало «лучше и сложнее» (или «проще и тяжелее»), я имею в виду вот что: стало лучше, потому что теперь я могу по-настоящему эмоционально сближаться с друзьями, семьёй и, в особенности, со своими детьми. Но в то же время, учитывая, что происходит в мире, я стал острее реагировать на вещи, к которым раньше, вероятно, был совершенно равнодушен. И я смотрю на это довольно интересно: иногда ловлю себя на мысли: «Эх, хоть на сегодня или на эту неделю — хотел бы я снова стать тем, прежним парнем?».

- Как часто вы испытываете подобные чувства?

- К счастью, не так уж часто. Но, поскольку одной ногой я в том мире, а другой — в этом, я стараюсь найти правильный баланс. Ведь жизнь — это и есть баланс, верно? Бывают моменты, когда нужно уметь отгородиться от всего, а бывают — когда необходимо проявить уязвимость и открыться происходящему. Мой первый психотерапевт — он был из Великобритании — сказал мне одну очень интересную вещь: «Представь, что ты находишься в стеклянной банке с открытой крышкой. Всё негативное — то, чего ты не хочешь впускать в свою жизнь, — просто отскакивает от её стенок. А ты сам решаешь, чему позволить проникнуть внутрь через открытый верх». Это было, наверное, больше десяти лет назад. Удалось ли мне довести этот навык до совершенства? Нет. Пытаюсь ли я до сих пор? Безусловно. Но есть вещи, которые нам подвластны, а есть те, что — нет. Нужно уметь с этим справляться и понимать: то, что причиняет нам сильную боль, может стать ценным уроком.

- Когда вы упомянули стеклянную банку, мои мысли устремились в другом направлении — к...

- Золотой рыбке? Аквариуму?

- Именно так. Вы оказались в очень тяжелом положении из-за горя. А тут еще и тот факт, что ваша жизнь проходит на виду у всех — под пристальным вниманием общественности. Полагаю, это лишь усугубляло ваши переживания.

- Да, давление — вещь реальная, хотя в разных ситуациях оно ощущается по-разному. Делясь своей историей, я преследую цель — и делаю это вовсе не ради себя. Любой человек, который сейчас переживает горе, или тот, кто уже прошел через это — кто столкнулся в жизни с серьезной утратой, — вероятно, скажет то же самое: я рассказал лишь то, что мне было необходимо рассказать, чтобы исцелиться. Но я знаю — ведь мне постоянно говорят об этом самые разные люди, от девяностолетних стариков до девятилетних детей, — что мой опыт, моя история помогли им. И пока это так, я всегда буду стараться хоть немного облегчить жизнь другим. Неважно, идет ли речь об одном человеке или о миллионе.

- Вы писали и рассказывали о том, как после смерти матери шли в траурной процессии и касались рук, мокрых от слез. Люди плакали по вашей матери — по человеку, с которым они даже не были знакомы. Не уверен, что смог бы оправиться после такого.

- Что значит «оправиться»? Теперь уже я задаю вам вопросы.

- Есть что-то невероятно тяжелое в том, чтобы представить, как 12-летний ребенок осмысляет подобное. Я пытался вообразить: смог бы я пережить такое и жить дальше?

- Конечно, смог бы. Нас, людей, жизнь постоянно испытывает на прочность. И, в конце концов, не будем забывать: я ведь принц, верно? По идее, в силу моего положения, мне должны были быть доступны любые ресурсы — по тем причинам, о которых мы уже говорили. Не всегда они были под рукой, но мог ли я себе это позволить? Да. Были ли они доступны? Да.
Но ведь весь мир был свидетелем этого. До сих пор люди часто подходят ко мне и говорят: «Я точно помню, где был в тот день — 31 августа 1997 года». И когда тебя окружают люди разных поколений, каждый из которых помнит, где он находился в тот момент, а потом они смотрят на меня — или на моего брата — и говорят: «Боже, вы же были совсем подростками, даже еще нет, и всё это произошло у всех на глазах... как же вы смогли жить дальше?» — тогда я понимаю: что ж, вы ведь видели всю мою жизнь. У меня просто нет выбора. Поэтому меньшее, что я могу сделать — это поделиться тем, о чем я, возможно, думал тогда, и рассказать, как мне удалось прийти в себя. Надеюсь, это станет для кого-то поддержкой: даже когда ты на самом дне, когда тебе невероятно тяжело — из этого состояния можно выбраться.

- На этих занятиях вы также обсуждаете, что горе может проявляться в самых разных формах. Прошу прощения, если я чего-то не знаю в деталях, но вы упоминали, что у вас порой складывались непростые отношения с братом и отцом. Это то, из-за чего вы испытываете горе?

- Да, конечно. Если говорить о семье — это тема, которая очень близка многим людям. Бывают разногласия между братьями и сестрами, разрывы в отношениях между детьми и родителями — или одним из родителей. Люди, с которыми я общаюсь, постоянно поднимают эти вопросы, так что я знаю, насколько это распространенная проблема. Вероятно, именно поэтому она вызывает такой живой интерес. Люди смотрят на нас и задаются вопросом: «Как же вы собираетесь всё это уладить?» И, возможно, наблюдая за тем, как мы пытаемся найти решение, кто-то другой тоже сможет разобраться со своими трудностями. Хотя есть и те, кто вовсе не хочет, чтобы всё наладилось. А я — хочу.

- Действительно хотите?

- Конечно, хочу. Учитывая всё, что происходит в мире, самое важное — прийти к примирению. Это ключевой момент.

- Значительная часть ваших занятий посвящена идее «исправления» — тому, что горе не является чем-то неизбежным, его можно «исправить». В связи с этим возникает вопрос: как вы считаете, можно ли исцелить эту рану?

- Да, разумеется. Понимаете, шрамы остаются навсегда, но то, как вы воспринимаете произошедшее, ваш настрой по отношению к прошлому — всё это можно изменить. Я бы посоветовал каждому отпустить прошлое. Конечно, если какие-то события из прошлого продолжают влиять на вашу повседневную жизнь, отпустить их гораздо сложнее. Но, на мой взгляд, в мире и так хватает драм — как в глобальном масштабе, так и в личной жизни каждого человека, — чтобы еще и продолжать тянуть за собой конфликты в семье.

- «Оно того не стоит».

- Трудно произнести такое вслух, когда сам находишься внутри ситуации. Скажем, у вас хорошие отношения со всеми членами семьи? Возможно, и нет — но вы впервые решаетесь признаться в этом, и окружающие вдруг осознают: «А я-то думал, у вас всё хорошо?»

- Я не собирался затрагивать эту тему, но знаю, что ваш отец болел. У моего отца несколько лет назад диагностировали рак простаты. Сейчас с ним, к счастью, всё в порядке. Наблюдая, я поймал себя на мысли, что иногда испытываю нечто вроде «предвосхищающего горя». Вам знакомо подобное чувство?

- Да, знакомо. И, пожалуй, в этом есть даже некая польза. Ведь это то, с чем каждому из нас суждено столкнуться: потеря одного или обоих родителей, потеря друзей. Это неизбежная часть жизни.

- Вы много занимаетесь благотворительностью и глубоко погружены в тему ПТСР — посттравматических стрессовых расстройств…

- Спасибо, что называете это именно так — ПТСР.

- Мне кажется, если человек уже пережил травматичную смерть одного из родителей, то болезнь второго может стать мощным триггером.

- Да, но он идёт на поправку. Так что… Знаете, есть огромная разница между потерей одного родителя и обоих. Знакомые, которые потеряли обоих, говорят: «Теперь я сирота — даже если мне уже за сорок или пятьдесят». Раньше я никогда такого не слышал. Подумал: «Ого, а ведь я об этом даже не задумывался». С другой стороны, я ещё с детства — да и в разговорах с друзьями — часто задавался вопросом: «Если бы был выбор, что лучше — внезапная, неожиданная потеря родителя или долгий период страданий, который, однако, даёт возможность попрощаться?» И оказывается, что ответа нет, ведь среди моих друзей и родных есть те, кто страдает от рака. Моя мама ушла из жизни слишком рано, и я уже не раз открыто говорил о том, что одно из моих самых больших сожалений связано с нашим последним телефонным разговором. Если бы я знал, что это наш последний разговор, он прошел бы совсем иначе. И теперь мне приходится жить с этим. А ведь тогда, в 12 лет, мне хотелось лишь одного — быстрее убежать, чтобы поиграть со своими кузенами.

- Но ведь вы должны понимать — [то, что вы были тогда ребенком]. Особенно теперь, когда вы сами стали родителем.

- Конечно, конечно. Но еще до того, как я стал родителем, меня гложило чувство вины — оно буквально въелось в меня. Это было тяжким грузом. А потом, да, когда у тебя появляются свои дети, всё, разумеется, меняется. Но я еще не спросил вас: какой у вас опыт столкновения с горем и утратой?

- У меня довольно необычный опыт. Отчасти я уже упоминал об этом: оба моих родителя перенесли тяжелые формы рака, но, к счастью, выжили. Так что мне довелось пережить «предвосхищающее горе» (горе в ожидании утраты). К тому же у меня много друзей, которые потеряли одного или обоих родителей. Был даже разговор с отцом — если уж быть до конца откровенными, он фактически готовил меня к своей смерти. Я тогда подумал: «Сам я с таким еще не сталкивался, но едва ли найдется хоть один мой друг, который бы этого не прошел. Мне не нужно объяснять, что это неизбежно». И все же я сижу здесь, осознавая, что не знаю, что ждет меня впереди, и подготовиться к этому невозможно.

- А как вообще можно к такому подготовиться? Скажите, помог ли вам просмотр этого курса?

- Конечно, помогает. Да и вообще, то, что вы делитесь своей историей — это тоже помогает.

- Ну, когда кто-то делится своей историей, это должно помогать. В этом ведь и смысл.

- У меня склад ума журналиста, поэтому в вашей версии событий чувствуется особая яркость и повествовательная сила. Кстати, сколько же книг было написано об этом — о вашей матери, о вашей семье?

- Тысячи. Я и сам написал одну, а всего их написаны тысячи.

- Я как раз хотел спросить об этом, ведь вы сами создаете подобные вещи. Я, конечно, не эксперт по королевской семье, но…

- А выглядите так, будто эксперт. На вас же пиджак.

- Давайте поговорим об этом! Вы написали книгу, создали курс на платформе MasterClass. Когда вы переехали в Калифорнию, то занялись голливудскими проектами, производством контента — но ведь для вашей семьи это не совсем типичное занятие, верно?

- Но ведь это — рассказ историй. Это умение оказаться в определенных обстоятельствах и творчески использовать доступные площадки, чтобы поделиться своими историями. Вся моя жизнь, весь мой опыт связаны с благотворительностью. Переехав сюда, я очень быстро понял: благотворительность — это работа с последствиями, с тем, что уже случилось. Что я могу сделать в своей жизни, чтобы воздействовать на причины, а не на следствия? Речь не о том, чтобы упразднить благотворительность, но если проблема уже существует и она настолько масштабна, что требует сторонней помощи, — что еще можно сделать, кроме как наложить «пластырь»? Например, моя работа в BetterUp — онлайн-платформе для коучинга — была как раз направлена ​​на работу с причинами. Если мы сможем сделать коучинг доступным для всех — от генерального директора до уборщика в крупной корпорации, — то, возможно, люди не окажутся в такой ситуации, в какой оказался я: лежа на полу на кухне, свернувшись калачиком.

- То есть с вами такое действительно случалось?

- Да, это реальность. Удивительно, как складывается жизнь. Понимаете, чем раньше вы узнаете себя — поймете, кто вы есть на самом деле, в чем заключается ваша идентичность, что вы любите делать, что служит для вас «триггером», чего стоит избегать и что является вашей «защитой», — тем лучше вы будете себя знать. А значит, сможете эффективнее защитить себя от того, что находится вне вашего контроля. Теперь я знаю, как проживать горе. Я понимаю: когда в моей жизни кто-то снова уйдет — когда я кого-то потеряю, — я не знаю, как именно отреагирую. Но, скорее всего, я просто сломаюсь и заплачу. А если заплакать не получается, я думаю: «Да ладно, как мы снова в такой ситуации оказались?»
Вообще, я часто становлюсь очень эмоциональным в самых разных обстоятельствах. Обычно вокруг полно людей, камеры, всё такое — может, даже происходит что-то очень радостное. И я такой: «Ого, это ещё откуда?» Но при всех я не плачу. А потом прихожу домой и говорю себе: «Так, ну а теперь — плачь». И ничего — момент-то уже упущен.

- Знаете, то, что вы описываете — это очень непросто: я испытываю какое-то чувство, но при этом нахожусь под наблюдением, поэтому не могу прожить его до конца. А потом прихожу домой, пытаюсь воссоздать это ощущение — а его уже нет. Должно быть, чувствуешь себя сумасшедшим.

- Нет, сумасшедшим себя не чувствуешь. И сочувствия мне точно не нужно. Этот этап давно позади.

- Почему?

- Почему? Потому что я — принц.

- И что с того?

- Что ж, спасибо, что сказали. Это здорово. Но меня окружает надежная система поддержки. Я прошел через разные виды терапии, проделал большую внутреннюю работу. А ведь мог бы этого и не делать. Интересно, где бы я оказался, без этого? Все могло бы сложиться совсем иначе. К тому же, десять лет в армии помогли мне обрести твердую почву под ногами. Армия дала мне не только определенные навыки, но и систему ценностей, которыми я буду руководствоваться всю оставшуюся жизнь.

- Я размышлял о том, что служба в армии — это, безусловно, очень важная глава вашей жизни. Похоже, это был, пожалуй, самый счастливый период — еще до женитьбы и появления детей.

- Знаете, что самое странное? Для меня это было своего рода бегством. Тогда я не осознавал, что именно дает мне армия и от чего именно я пытаюсь скрыться. Я от чего-то бежал, а служба стала идеальным способом отвлечься. К тому же, я был идеальным кандидатом: двадцатилетний парень, жаждущий адреналина.

- В своей книге вы даже шутите по этому поводу: мол, родители развелись? Потеряли мать? Добро пожаловать в ряды армии!

- Именно так. Если отбросить титул, мой статус и все остальное — получается, что я из неполной, «сломанной» семьи. А ведь очень многие люди выросли в таких условиях. Кстати, армейские вербовщики отлично умеют находить людей из неблагополучных семей: такие ребята, привыкшие к постоянному выбросу адреналина, прекрасно справляются со службой. Именно в такие моменты проявляется посттравматический стресс и всё, что с ним связано. Исследования показывают, что у многих из нас, кто участвовал в боевых операциях и теперь страдает от той или иной формы посттравматического стресса, конкретный инцидент стал лишь спусковым крючком. На самом же деле вскрылись проблемы, уходящие корнями в период до начала службы — это детские травмы, которые несут в себе многие из нас. Кто-то осознаёт их наличие, а многие — нет.

- Это также место, где человек рядом с тобой вряд ли повернется к тебе, чтобы завести глубокий, эмоциональный разговор.

- Конечно, нет. Впрочем, это опять же вопрос культуры. Нас, мужчин, приучают не проявлять уязвимость. Но как только появляются дети, понимаешь, что быть уязвимым — необходимо. Я уже много лет твержу: уязвимость — это не слабость. Это сила. Я готов всеми силами защищать свою семью, но при этом могу позволить себе быть уязвимым — и как муж, и как отец. И снова всё сводится к балансу. Нельзя быть просто «мачо» — бесчувственным, неспособным на уязвимость, а по сути — просто придурком.

- Интересный момент: у меня двое маленьких детей, и я часто об этом думаю. Они еще в том возрасте, когда считают, что я могу всё. И я задаюсь вопросом: «А могу ли я показать уязвимость? Не разрушу ли я их веру в то, что папа — непобедим?»

- Думаю, самое важное — чтобы они знали: ты не непобедим. Никто из нас не непобедим. В армии у нас была возможность надеть своего рода «плащ» — форму. Ты как бы говоришь себе: «Я непобедим». Такой настрой помогал и влипать в неприятности, и выбираться из них. Но каждому из нас нужно научиться вовремя этот «плащ» снимать. Не стоит носить его постоянно, но и отказываться от него совсем — тоже не выход. Нужно чувствовать момент: «Так, сейчас мне стоит быть вот таким, а в другой ситуации — уже совсем другим».

- Кажется, на занятии вы упомянули, что почти каждый день думаете о своей матери. О чем именно вы думаете?

- Я не погружаюсь слишком глубоко. Я не сижу — хотя, возможно, стоило бы — и не размышляю досконально: «Что я сейчас чувствую?» Это скорее мимолетные мысли: «Как же мне тебя не хватает. Интересно, каким был бы мир, если бы ты была рядом? Какой была бы моя семья, если бы ты была с нами?» Я задаю себе подобные вопросы. Иногда я обращаюсь к ней самой, ожидая какого-то отклика, — и порой действительно его получаю.

- Вы получаете ответ?

- Да. Именно так. Знаете, это очень интересно... Возможно, я слишком долго прожил в Калифорнии, но, учитывая тот путь, который я прошел, я чувствую, что связь с мамой сохраняется: в определенные моменты и на определенных этапах жизни я отчетливо ощущаю ее энергию.

- Не обязательно списывать это на Калифорнию. Это вполне реальное, обоснованное чувство.

- Действительно ли это так? Чувство-то реальное, но многие, кто нас сейчас смотрит, могут удивиться: «Что, правда? Вы до сих пор связаны со своей мамой?» И ответ — да. Здесь присутствует некий энергетический аспект, которого я раньше не замечал и не осознавал. Но когда родился мой сын Арчи, мне приходилось ездить в Лондон — 40 минут пути в одну сторону, — и я был невероятно напряжен из-за всего, что происходило вокруг, из-за всех тех проблем, с которыми приходилось справляться. А когда я возвращался домой и забирал Арчи у Меган, он — если я все еще был в состоянии стресса — моментально это чувствовал. И у меня выработалась привычка: использовать эти 40 минут в дороге, чтобы попытаться обрести внутреннее спокойствие. И даже когда я подходил к двери дома, я думал: «Ну что, проверим прямо сейчас». Я заходил, брал его на руки, и он прижимался ко мне. И я такой: «Ого, ну надо же». То есть это самая настоящая реальность. Мне кажется, нам, как родителям, нужно очень внимательно следить за тем, что мы носим в себе — ведь дети могут это перенять. Важно понимать, что мы чувствуем, — а иногда мы и сами этого не осознаем. Но дети — первые, кто вам об этом скажет: просто потому, что им не захочется проводить с вами время.

- Вы уже несколько раз упоминали о том, что хотите поделиться своей историей. Не возникает ли у вас ощущения: «Боже, я ведь уже столько всего рассказал?»

- Бывает, но я предпочитаю сам делиться чем-то, чем позволять «машине» фабриковать истории обо мне. Если такой человек, как я, будет сидеть тихо и не высовываться, поток историй всё равно не иссякнет — он будет продолжаться бесконечно. Можно, конечно, просто сидеть сложа руки и смириться с тем, что вокруг вас плодится всякая чушь: люди пишут о вас книги, сочиняют небылицы — сотни тысяч, миллионы историй, большинство из которых выдуманы, лживы, основаны на сомнительных источниках или преследуют чьи-то корыстные цели. Так почему бы не рассказать свою версию событий? Почему бы не попытаться самому контролировать то, как преподносится ваша история? Если другие не способны ответственно подойти к её изложению, значит, вы должны сделать это сами. Впрочем, за попытки рассказать свою историю меня часто критикуют. И это довольно любопытно: всем остальным позволено излагать свою версию моей жизни, но стоит мне попытаться представить другую точку зрения — упаси боже! Рассказывая свою историю, я лишаю других людей значительной доли власти надо мной.

- Мне пришло в голову, что пресса — это, в каком-то смысле, глубокая рана в вашей жизни. И, наверное, в ваших глазах я очень похож на представителя прессы.

- Вы не выглядите, не звучите и не ощущаетесь как журналист. И это не критика.

- Я подумал: «О нет!»

- Но послушайте, сейчас, в 42 года, я оказался в довольно интересном положении. В детстве и юности я сталкивался с худшими проявлениями журналистики. И всё же сегодня, в свои 42, я делаю всё, что в моих силах, чтобы поддержать и укрепить журналистику — именно из-за того опыта, который получил в молодости. Я ни за что не допущу, чтобы люди, лишь притворяющиеся журналистами, окончательно погубили эту профессию. И я категорически с этим не согласен, ведь качественная журналистика — это очень важно. Достаточно просто оглянуться вокруг — на то, что происходит сейчас в мире.

- Пока мы беседовали, я размышлял вот о чем: в своем мастер-классе — да и раньше — вы говорили о поиске жизненного предназначения. А сейчас вы рассказываете о горе, о самых уязвимых моментах своей жизни. Как вы считаете, не в этом ли, в конечном счете, заключается то самое предназначение, которое вы обрели?

- Думаю, для меня это многогранная вещь. Мне кажется, без цели человек чувствует себя совершенно потерянным — как, впрочем, и большинство людей. Уверен, что у каждого из нас есть свое предназначение, нужно лишь его найти. Моя работа дает мне стимул. Сообщество Invictus Games вдохновляет меня, и я буду делать — как делал и раньше — всё возможное, чтобы помочь другим найти их собственный путь, побудить их к этому поиску.

- Наверное, это помогает и вам самим?

- Еще как.

- Принц Гарри, огромное вам спасибо.

- О, спасибо, Зак. Было здорово. Даже лучше, чем я ожидал.