С Новым годом из Венеции!

Кикимора со своим Заикой

Знакомьтесь: новая звезда дурдома
Профессия: "акционист"

В январе 2025 года акционист Павел Крисевич освободился из колонии:
в 2022-м его приговорили к пяти годам по уголовному делу о хулиганстве после того, как он выстрелил себе в голову холостым патроном на Красной площади.
После освобождения художника несколько раз арестовывали, а в ноябре Минюст объявил акциониста «иноагентом».
В конце года Крисевич попал под «карусельные аресты»: сначала он получил 15 суток по протоколу о мелком хулиганстве (его обвинили в том, что он ругался матом в общественном месте), потом снова дали 12 суток.
В последние дни декабря Крисевич вышел из СИЗО и уехал из России в Черногорию.

— В своем телеграм-канале вы написали про отъезд так: «Это уникальное чувство эйфории, которое ты испытываешь, покидая территорию диктатуры и несвободы, можно мало с чем сравнить».
    Вы говорили в интервью после освобождения, что вам надо оставаться в России, потому что влияние вашего творчества на российскую действительность может быть максимальным, только пока вы там. Но разве это влияние было? Да и сейчас вы эту причину не назвали.

— Это касалось перформансов и каких-то других художественных штук. Естественно, если я буду делать перформансы на тему России в Европе, они не будут иметь такого влияния, как то, что я делал в России.

Хотя я и не много что смог сделать [после выхода из колонии].

— Вот я и хотел спросить: разве это влияние удалось сохранить в этот год? Кажется, что не очень. Да, по объективным причинам, но тем не менее.

— Надо было все на практике проверить. Две идеи исполнить получилось, одна из них и закончилась истринским задержанием.

Было сложно, потому что внимание со стороны органов с течением года как будто только усиливалось. По освобождении оно было серьезным, потом начало спадать, но в какой-то момент [силовики] так активизировались, что уже не было возможности сделать шаг вправо или влево.

— Но эти перформансы  сложно сравнить с предыдущими акциями — распятием напротив здания ФСБ или «самоубийством» на Красной площади.

— Естественно. Было понимание, что более радикальная новая акция может привести к новой тюрьме. Поэтому я искал все способы что-то сделать и при этом не сесть.

Пришел к тому, что можно делать перформансы в стол и опубликовать их либо когда я уеду, либо когда в России что-то поменяется. В Истре я на эту ракету залез, как раз думая, что сейчас сфотографируюсь, а опубликую уже потом, скажу, что делал слепки времени, в котором жил. Но получилось как получилось.

— А какая-нибудь радикальная идея в стол была реализована?

— Еще я хотел найти декорации к фильму «Борис Годунов», которые находятся то ли где-то в Московской области, то ли на «Мосфильме». В том числе копия Лобного места. Я думал залезть на нее в кимоно и скопировать антивоенную акцию [художника Александра] Бренера, которую он делал в боксерском костюме. Просто хотел сделать это в глуши, а не на Красной площади, чтобы не садиться.

— Есть же стереотип, что в условиях цензуры и несвободы искусство получается интереснее, чем при полной свободе.

— До того, как меня признали «иностранным агентом», я обращался к кураторам, чтобы провести выставку. Но стоило объявить меня «иноагентом», как все сразу стали сторониться.

Все шло, грубо говоря, к тому, что мы в лесу что-то будем делать на будущее. Надо было именно на это эмоционально настраиваться. Но я в тюрьме законсервировался как человек 2021 года. Освободившись в 2025-м, я до самого конца тяжело переживал то, насколько сейчас в России несвободно.

— Но есть же художники, которые и сейчас что-то делают. Я недавно читал текст про подпольное квир-искусство — это стрит-арт и паблики в телеграме, но все без подписи, все анонимно. Вы такого не делали?

— Такого — нет. Я мог бы разве что найти кого-нибудь из ребят и просто накидывать им идеи перформансов, чтобы они их делали… Потому что в России если и делать сейчас какие-то более-менее провокативные художественные акции, то только если ты не на виду.

— А был соблазн сделать что-то про СВО, про войну? Понятно, что это сразу статья, но были ли идеи?

— Они еще в тюрьме приходили в голову, когда смотрел там РЕН ТВ. И это естественно, потому что творчество — это все-таки отражение ситуации в стране.

Например, я думал получить лицензию на управление автожиром (винтокрылый летательный аппарат — прим. «Медузы»), прилететь на нем в образе Георгия Победоносца на парад Победы и сломать об колено копье. Или что-нибудь в таком духе.

— Ну это самоубийство.

— Да. Ну и у меня все равно стоял эмоциональный блок на эту тему, потому что супруга точно такое бы не одобрила.

    Но на самом деле мне и так хватило уже! И когда по делу Марата Гельмана с обыском пришли на ровном месте, и все эти задержания, и признание «иностранным агентом». В России можно тихо жить, но в какой-то момент дело на тебя заведут просто потому, что начальники решили, что надо.

— Они объясняли, чем вы им мешаете, если акций почти нет, да и большого внимания они не привлекают? Почему они вас не оставили в покое?

— Они просто максимально хотят зачистить нестабильность. У них аргумент, что в стране напряженная ситуация, а ты что-то делаешь — и как, мол, государству понять, что это просто для себя или для искусства.

Плюс если реально сидеть и ничего не делать, то у них же все равно есть списки [активистов], кто что-то делал. И если что-то еще более напряженное в стране случится, начнут работать по этим спискам. В России, если ты на виду, этим воспользуются.

— Просто в одном из интервью вы говорили, что [издатель «Медиазоны» и акционист] Петр Верзилов, который ушел воевать за Украину, — враг России. Не знаю, была ли это шутка?

— Естественно, шутка. И, пережив выдворение из страны, я могу понять, почему Петя решил так радикально начать действовать. Но я, конечно, насилие не принимаю.

— Вы про тяжесть быть «иноагентом» уже несколько раз упомянули, а раньше говорили, что «это не самая крайняя степень репрессивного, с чем можно столкнуться». Но ведь реально статус сильно осложняет жизнь?

— До какого-то момента это вообще никак на мне не отражалось — просто отчеты о доходах и плашки. Потом понял. Вот Володин говорит, что у нас самый либеральный закон об «иноагентах», а ты понимаешь, что тебя прав лишает не сам закон, а реакция общества. Все боятся, что и на них отразится государственное давление.

Инициативу, как правило, проявляют «Яндекс» и прочие корпорации, которые просто не хотят иметь с тобой дела. «Т-Банк» кому-то из «иноагентов» сообщал, что не хочет с ними сотрудничать. Таксистов блокировали.

Я сам работал через «Яндекс.Смену» как самозанятый и ходил в одну компанию сборщиком заказов. Но после признания «иностранным агентом» центральный офис «Яндекса» попросил эту компанию меня заблокировать.

— А в принципе в перформансе вы не разочаровались? Можно ли с его помощью повлиять на общество?

— Мне кажется, он работает, когда не совсем все гайки закручены, когда еще есть какая-то свобода СМИ. Если перформанс широко освещается, то он до людей может доходить. Вот [акционист Петр] Павленский делал свои акции в относительном просвете, было максимальное освещение, и он доходил до всех. А сейчас поле зачищено. Ты что-то сделаешь, а потом либо журналиста запугают, либо постараются все удалить, либо еще что.

Без информационной поддержки перформанс становится не политическим высказыванием об остановке в стране, а просто творческим актом.

50 лет назад художник Йозеф Бойс провел неделю взаперти с койотом. Это один из важнейших перформансов XX века, который невозможно представить сегодня. Что это за койот, откуда и что с ним было потом — до сих пор неизвестно.

— Что самое действенное еще можно делать в России? Письма политзаключенным — это максимум?

— Просто пытаться до большего количества людей, с которыми ты общаешься, донести хотя бы свою позицию. Ну, одиночные пикеты еще иногда проводят. А еще баннеры в лесу — тема из 70-х и 80-х годов — опять в тренде!

— Вы рассказывали, что после освобождения из тюрьмы послушали с женой песню Zivert «Бери и беги» на нормальной аппаратуре и выпили лавандовый раф. А что сделали сразу после пересечения границы РФ?

— На вечер писем [политзаключенным] сходил.

— Это как раз можно было и в России сделать.

— Да, но я хотел с этой релокантской темой познакомиться.

— А что вообще собираетесь делать в эмиграции?

— Получать гуманитарную визу во Францию.

— Это понятно, а делать что? Вот журналистам в эмиграции понятно — продолжать работу. А активистам сложнее. Просто жить жизнь?

— У меня картины и рисование остается. И я с собой увез целый чемодан картин, которые я нарисовал уже на свободе и еще в тюрьме. И, наверное, будет движуха по реализации этих картин — выставки, аукционы. Буду либо продавать картины, либо работать на заводе, если картины не будут деньги приносить.

Может, конечно, буду что-то реализовывать из своих перформативных задумок. Но, естественно, из Европы они никак не будут отражаться на ситуации в России — как у белорусского акциониста Кузьмича, который делает акции в Париже, но, естественно, это никак на Беларусь не влияет. Он просто уже вошел в поток.

Я так понял, есть два потока: либо ты в чужой стране живешь жизнью России, либо начинаешь жить жизнью страны, где живешь. Как Павленский, переехав во Францию, стал жить французской жизнью.

— А вам в России казались бессмысленными наши потуги что-то тут, в эмиграции, делать?

— Дело не в том, что это бессмысленно. Просто главное — сохранить какую-то сплоченность. Все равно в какой-то момент всем придется возвращаться в Россию.

— Я совершенно не уверен, что придется вернуться, к сожалению.

— Я тоже ставлю, что пройдет минимум лет десять.

— Выдвигаться в российскую платформу в ПАСЕ не планируете?

— Пока не знаю…

— Я вообще пошутил… То есть думали над этим?

— Я в какую-то институциональную историю пока не думаю вступать. Мне нравится вести свою деятельность вне организаций.

— А как из России смотрится, что все политики и активисты в эмиграции между собой ругаются?

— Я глубоко вник в историю белой эмиграции, и там тоже все чем дольше жили, тем сильнее ругались. Мне казалось, что надо пытаться использовать опыт предыдущих волн.
   Я на самом деле даже не знаю, как сказать, что думаю. Потому что у меня сейчас самоцензура включается, чтобы меня не отменили.

— Одна самоцензура сменилась на другую.

— Да, переход на противоположный полюс. Это, наверное, еще одна причина, почему не хотелось уезжать из России.

Придется привыкать жить в другой самоцензуре. Про Россию я сейчас действительно могу говорить все, что хочу, но хочется же и про общечеловеческое — чтобы люди не умирали, чтобы войн в дальнейшем не было. А в этом случае будут недовольные по обе стороны.

Беседовал Илья Азар

Петрушевская Людмила Стефановна Писатель
13 декабрь 2025 г.
У меня был прогон моей биографии. Выходила книжка «Моно»
     Из чего я выяснила много чего.
      Например, как гб за мной охотилась и как я ниче не скрывала. Ну представим себе: вот я написала р-з и понесла в журнал «Новый мир».И он там в шкафу и лежит. В гб все в курсах, давно уже прочли.  Снова поняли, что за это не посадишь. Уже и сотрудница, которой я носила 20 лет свои тексты как единственному свидетелю, она ушла на пенсию. Мой спаситель, Инна Борисова.
      Дальше что: я встрепенулась и написала повесть «Свой круг», принесла следующей сотруднице.
      Опять 25: три редакторши прочли, решили. Одно и то же: публиковать низя. 
       И я тут выступила. «Я хожу к вам 20 лет, и времена уже другие, вы чо? Какие претензии?»
       Тут они стали думать: 20 лет, это обвинение. Я у них давно  как родная. Надо действовать.
       Сверила факты. Январский номер уже ушел, февральский номер под военные темы заняли, под 23 число, а март восьмое марта, женский день и тоже все занято. Только апрель. Идти надо к замглавного, он все решает. А он чуть что, на Лубянку бежит.
      Тут я решила, пусть бежит.  Чо такого у меня в тексте, ничо такого. Сюжет: бБаба умирает, ребенка не с кем оставить, его отец, ее бывший, живет с той бабой, которая как раз и является  личным врагом матери ребенка. Непреодолимая игра событий. И в тексте надо так устроить дела этой несчастной матери, чтоб она бы хотела прямо избить ребенка. Прямо на глазах  той самой бабы, которая живет с ее бывшим. И которая враг матери. И которая назло этой матери примет ребенка, на ручки взяв. И пожалеет его. Которого родная мать хотела бы убить. А мамаша так себя ведет специально, чтобы все подумали, она как зверь, а на самом деле она умирает, и ей надо, чтобы ребеночка ее пожалели, взяли, да.
     И замглавного прочел повесть, и, как результат,  я подарила ему японскую ручку с  гейшей.
     Ручку он воспринял с удоволствеем! (Слово полностью отображает его реакцию). И повесть тоже взял! 
     Повесть в «Новом мире» вышла как гром средь ясного неба. Меня пригласили на обсуждение , где в зале каждый хотел убить автора.
     Злобные письма шли в журнал мешками.
    As a result, я вообще прекратила участвовать в публичных бсуждениях.
     Пишу это всю ночь, а мне сейчас 87 лет.
     Меня давно не печатают, но Федя, мой младший сын, решил выпустить книгу -из тех текстов, что я писала в fb.
     А и Б сидели на трубе.
     А упало, Б застряло.
     Что осталось на трубе? Фейсбук.
      F B.
    Федя, Федор Борисович.
    Который меня удерживает на поверхности. Сама я уже ниче не зарабатываю, живопись моя редко продается, но скоро выйдет у меня книга из моих fb текстов; концерты мне Федя устраивает, перед русской публикой я выступала - щас вспомню:  первый раз на каком-то испанском острове в большом зале, в Лондоне, в Париже, в Берлине, в Тбилиси и Ереване, в Риге и Вильнюсе, в итальянском университете, где  студентам меня преподают, вот скоро в Амстердаме. Залы полные, все наши, свои. Мои читатели.
     Читатели покупают мои книжки, рисунки, автопортреты. Нам а the resalt есть чем заплатить за ночевку и ужин. Я воспреваю духом, пою со сцены свои песенки, брожу по улицам. Восемьдесят семь лет мне, с половиной. В детстве жила в Куйбышеве, голодала, просила милостыню, на ночь в нашей богатой квартире (сосед директор вокзала, соседка директор школы) -тетя моя Вава опрокидывала на газету общее помойное ведро, из потрохов варила суп. Бабушка читала мне наизусть Гоголя. А  потом мама приехала и меня забрала в Москву, даже отдавала в детдом -жить мне было негде, мама сама ютилась на полу у своего отца, профессора Н. Ф. Яковлева, в комнатушке 12 м, где по стенам стояла дедова библиотека  на иностранных языках. У меня руки от плеч до локтей и ноги  сверху до колен были раз’едены клопами. Но - мой врожденный -от отца - туберкулез прошел. И я уже в Москве пела в знаменитом пионерском хоре Локтева, даже запевала соло одну песню. Голос был мощный, меццо сопрано. Я и до сих пор даю сольные концерты, хотя мне 87 лет. В интернете есть записи.
      Следующий мой концерт - скоро -в Амстердаме.

Еще и хор Локтева был))

У бабки с каждым разом всё больше и больше заворотов. Не знаю как туберкулез, а вот шиза у них точно наследственная в роду.

Отредактировано Посторонним В. (Сегодня 14:48:14)

Марат Гельман

Сергей Шелин пишет: …Вторая мировая не была победой мирового антифашизма над мировым фашизмом.
Никакого мирового антифашизма к началу 1940-х уже не было, а тот что до этого был, или проиграл, или дискредитировал себя, или не имел веса. Это была победа военных машин СССР, США и Британии над более слабыми военными машинами Германии, Японии и Италии...
Ну что типа это потом победители сотворили из этого «победу добра над злом».
Я так понимаю что мысли эти в связи с тем как легко в течении 2025 года Трамп Российско-Украинскую войну перевел из войны добра со злом в соревнование за ресурсы и вообще в легитимную проверку «кто сильней».
Не вдаваясь в прошлое, (думаю там есть кто пограмотней меня и сможет объяснить, что стремление поработить одних и уничтожить других - есть Зло.) понимаю что сегодня, когда государственные мужи ради мира готовы снова дать руки Путину, а особо алчные готовы и делать с ним бизнес, многое будет держаться на позиции частных лиц.
Поэтому именно сейчас считаю важным сам и вас призываю, сказать что
ПОДДЕРЖИВАЮ УКРАИНУ так же безоговорочно как и вначале агрессии. И буду искать возможность сделать это не только на словах.
PS В качестве первого шага готов подарить работы украинских художников из моей коллекции национальному музею.
Ройтбурд, Гнилицкий, Савадов, Савадов & Сенченко, Чичкан, Керестей, Соломко, Цаголов, Гусев, Ануфриев, Реунов, Тистол

А то, что её мать спала в доме у своего отца - известнейшего ученого - на полу, а свою дочь сдала в детдом?