Вентурини (ставленник нынешнего мэра и сам Бруньаро 2.0) 56%
Андреа Мартелла, на которого так надеялась вся свободомыслящая культурная часть нашего острова 38%.
Впрочем, это не совсем отражает правду.
За Вентурини проголосовала материковая часть.
Сама островная историческая Венеция сделала другой выбор. [...] Но нас, островитян, меньшинство.
Пять или шесть референдумов на протяжении десятилетий по административному отделению исторической Венеции от материкового Местре провалились не случайно.
Жители Местре и материка на них просто не, будучи кровно заинтересованы быть частью Венеции, субсидий, туризма и много другого, имеющего к истории и культуре маленькое отношение, а приходили жители Венеции и голосовали за отделение, но их число значительно меньше и в результате на референдуме не хватило явки и 7 лет назад, как и случилось уже несколько раз до этого.
С Местре Венецию
соединили когда-то административно именно из этих соображений: это совершенно разные городапо природе своей и интересам— что и показали в очередной раз эти выборы.
Предварительные опросы показывали совершенно другой расклад и мы надеялись.
Но , впрочем , это феномен именно итальянских опросов и прогнозов: bella figura— ключевой термин итальянской жизни. Выглядеть должно красиво.
И принципиальная неконфликтность, неконфронтационность-граничащая с полным конформизмом , легко в переходящим в комфортный фашизм (см одноименный фильм Бертолуччи —«Конформист»).
На опросах люди и говорят то, что от них хотят услышать, а потом голосуют за то, что ближе им самим. Так было годами с Берлускони— мои дети еще удивлялись: мам, мы не знаем ни одного человека, который был бы за него, кто его тогда выбирает? А выбирают, дорогие дети, те же самые, кто глядя вам в глаза соглашается, что наступило время перемен…
Да и фашизм (не путайте с нацизмом— термин в русском не прижился из-за Сталина, когда произощел развод с Гитлером— «национал-социализм» был подозрительно созвучен его собственному «социализму» — пришлось схватиться за итальянский термин, означавший все же несколько другое— он и прижился до сих пор в миллионах русскоязычных и постсоветских мозгах— мы говорим «в России фашизм» — имея в виду историческую модель Германии, а вовсе не Италии).
Так вот, фашизм тут никуда не делся, Муссолини был спешно казнен без суда и следствия, а фашизм и все остальное было спешно по-итальянски заметено под ковер. Bella figura.
Отсюда и нынешнее сфумато 50 оттенков серого и гуттаперчевый конформизм и непростительная инфантильность, за которой прячется эгоизм любовь к комфорту- это результат, в первую очередь, исторической безответственности.
А она— плод неискупленной вины.
У фашистской Италии не было Нюрнберга - хотя должен был быть. Как не было его и у России - СССР - а должен был быть. РФ как продукт полураспада СССР продолжала и продолжает творить преступления и отравлять своей радиацией весь мир. Италия внутренне этому, увы, нечужда.
Все и тут в Венеции предпочли забыть и и о Дуче, и о приезде Гитлера и его визите на Биеннале , и об активной поддержке кинофестиваля при участии Геббельса, и о толпах на Сан Марко…
Была принята новая конституция, образовано новое государство и во имя национального примирения практически никто реально на местах никакого наказания за сотрудничество с нацизмом и соучастие не понес. Так и встречались в барах до конца своих дней. Партизаны и бывшие фашистские функционеры. Об этом тоже снят фильм и не один.
Уже писала. Как-то нам с Robin Saikia (он сейчас пишет об этом книгу) довелось просматривать венецианские газеты, приуроченные к визиту Гитлера в 1934 году. Какого же было мое удивление, когда в списках приглашенных на банкет в его честь я увидела массу знакомых известных венецианских фамилий— родителей или бабушек и дедушек моих друзей и приятелей . Все они отметились на этом приеме. Никто из благородных и благодарных потомков ни разу не упомянул этого факта.
То, что было агрессивным фашизмом прошло, а его конформистская наплевательски обывательская составляющая просто эволюционировала в более человеческие формы. Впрочем, ксенофобия, например, из них никуда не ушла. Изменились формы выражения, не более того. И образование— что важно. Но не пакетное мышление, увы.
И Италия , по-прежнему , существует в своей анахронической биполярной системе координат, где единственный антоним и антидот фашизму— коммунизм. И поэтому продолжает отчасти болеть этой затяжной детской болезнью.
И хотя сама она, вроде бы, преступлений не творит, но именно она их нормализует, именно она породила немалое количество тех самых псевдо пацифистов против войны— (как будто войны обладают своей субъектностью), не способных и не желающих назвать агрессором россию. Русский культурный миф и пропаганда здесь дали обильные всходы.
На поверку эти «любители мира" оказываются любителями русского мира.
И в их головах и на их митингах прекрасно совмещаются лозунги антифашизма и поддержку самого агрессивного современного империализма и фашизма— российского, ту Россия— это наследница и правопреемница ссср, а значит за все светлое и прекрасное. И никакие кадры Бучи и Мариуполя, кадры горящих людей и домов, чудовищной вчерашней атаки на Киев, ни цифры убитых Россией детей не могут поколебать эту святую веру.
Это кредо. Мантра. Нечто практически недоступное для аргументов и переубеждения. Несущая конструкция. На этом прекрасно и паразитирует российская пропаганда. И вот уже на антифашистских демонстрациях Украинский флаг- у них нацистский. А рядом идут дружными рядами ребята с палестинскими флагами. А некоторые с флагами иранского редима— мол, Иран жертва Американского империализма. Что сами и иранцы ненавидят этот флаг и режим— итальянских левых не смущает. Они же несут под своими знаменами наследие партизан.
Когда моя средняя дочка еще училась в начальной школе , она недоумевала : —мам, у всех моих одноклассников и друзей дедушки и бабушки были партизанами —а куда делись потомки фашистов? И почему, если все тут были партизанами, почему в Италии два десятилетия был фашизм?
Устами младенца.
Именно чтобы не отвечать на эти вопросы прежде всего себе —не только правые , но и итальянские не левые последовательно выбирают неправильную сторону истории.
Удивительно при этом, что пришедшая из околофашистской партии и въехавшая в выборы вместе с тогда еще (полу)живым Берлускони и ныне здравствующим (во многом на путинские деньги) Сальвини (Лега Норд), сама Мелони стала таким внятным довольно центристским политиком. Поддержка Украины. Твердая проевропейская позиция. И даже Трампа она умеет ставить на место— иногда резко, иногда используя женскую тактику, так что этот мужлан даже родил известный своей двусмысленной неуклюжестью комплимент «Джоржия Мелони внутри еще красивее, чем снаружи».
А вот культуру она отдала на откуп братьям по «фашистким» партиям (разумеется, официально после 1946 фашистские партии в Италии запрещены). Вот и имеем министра Джули , который на открытие Биеннале демонстративно не приехал, но который спустя две недели уже братается и мирится с Буттафуоко: мол, Платон мне друг, но истина дороже, но Платон все-таки мне друг. Рыбак рыбака.
Самая же пикантная подробность состоит в том, что главным аргументом нынешней избирательной кампании правых (в первую очередь Лега, которая в списке партий, поддержавших новоизбранного мэра) было «No moschea “ -нет, строительству мечети в Местре. А левые, наоборот, в борьбе за diversity выдвинули среди других кандидатов в городской совет и бангладешцев, и шри-ланкийцев и многих других представителей диаспор— вот мою подругу украинку, которая здесь тридцать лет- я писала уже. Не только их, разумеется, но и их тоже. Италия отсталая моно-национальная консервативная страна. Венецианская публика консервативна в квадрате. На этом играет националистическая Лега (и Кремль, конечно). Теперь левый блок винят за этот провал на выборах тех, кто настаивал на diversity — замкнутый круг.
Я считала и считаю, что это все равно было важным прецедентом, пусто и неудачным. Но общество дорастет только если его просвещать. Кто-то должен двигать его вперёд, идти впереди, принимать на самом риски и даже терпеть поражение. Ксенофобия и шовинизм, расизм, гомофобия и мизогиния, исламофобия или антисемитизм мне равно отвратительны. Это прошлое. Европейские общества давно мультикультурны. За этим и будущее. За многоязычием и открытостью. И никто от этого ничего не потеряет— чем на большем количестве языков ты говоришь, чем о большем количестве культур знакомых, тем шире твой взгляд и взгляды, тем богаче и полней твой мир, тем ты сам /сама более счастливый человек.
Но щепетильность ситуации в Венеции сейчас даже не в этом. Тут вышло действительно смешно, если б не было так грустно.
Ровно те же —во главе с Маттео Сальвини и Легой, кто громко кричит «нет мечети» в качестве главного предвыборного слогана , одновременно яростно поддерживают Бутиафуоко-огнемета на Биеннале, совершенно намеренно «забывая», что именно Буттафуоко —новообращенный мусульманин («сарацин»- как гордо по-сицилийски называет себя он сам) и главной его целью на этой Биеннале была вовсе не возвращение России и Израиля, а … присутствие Ирана. Он над этим очень работал, но Трамп, как слон в посудной лавке, испортил ему этот план.
Вожделенного им Ирана аяттолл на Биеннале нет. А якобы «интеллектуал» (повторю, только в Италии подобные персонажи называются этим словом) — мало образованный мистический фашист, новообращенный мусульманин, и записной мизогин— (я еще процитирую его перлы на эту тему из его книг, а в пятницу обязательно схожу на его моно-лекцию-выступление в нашем театре и напишу тоже)— в обнимку с «no moschea» нормализует зло в мире через искусство не замечать его.
Что же до нового мэра— это выбор большинства с материка, а не венецианцев, но он молод —38 лет, а я оптимистка. Посмотрим. Это результат демократии. Какой есть.
Я, как и все мои друзья, мечтала видеть на этом месте Andrea Martella— не из-за симпатий к итальянским левым (тут они во многих отношениях, как я уже не раз писала выше) не сильно лучше правых. Но Мартелла вел за собой в городской совет людей культуры, а не бизнеса и интересов.
Всё на продажу— катастрофическая политика для такого хрупкого организма как Венеция, да и растлительно для общества. Но чем моложе политик, тем больше шансов, что он будет меняться. Ведь Мелони тоже казалась катастрофой— но в эпоху катастроф— возможно, это далеко не худший вариант, а чем-то (внешней политики) лучший.
Во всяком случае точно лучше альтернативы.
А Венеция выстоит и выплывет. Не впервые за столетия. Она не уйдет под воду— и ее люди и культура тоже.
И многое зависит от всех нас, живущих тут и любящих свой город. Я шла вчера, уже получив первые предварительные результаты выборов , по вечернему городу, которым любуюсь каждый день уже третий десяток лет, и думала о любви, красоте и справедливости. И несмотря на поражение— была счастлива.
Слава богу, Венеция— при всех своих темных периодах любой истории—это прежде всего город людей, город живых встреч, это красота и демократия с незапамятных времен.
Сюда недаром приезжали изучать ее основы даже отцы-основатели США.
Даже само слово «баллотироваться», например, венецианское.
В Венецианской республике выборы должностных лиц проводились с помощью сложной системы тайного голосования, где использовали маленькие шары — ballotte: белые означали голос «за», чёрные — «против»(выражение «выкатить черный шар « или «прокатить на выборах « отсюда же) . Так появился глагол ballottare(«голосовать шарами»)— который из политической практики Венеции, через французский и немецкий языки проник и в русский— «баллотироваться», то есть выставлять свою кандидатуру на голосование.
Слово есть, а…
Ну в общем , все как в том анекдоте про бабушку и «ж…».
Дикому темному алчному «русскому миру» нечего делать в Венеции.
И именно поэтому я буду продолжать бороться.
Наша сила в любви и красоте.
Венеция часть меня, а я часто ее, потому что все, что я делаю в искусстве неразрывно с этим связано.
Я слишком люблю этот город и слишком дорожу этим миром (в обоих смыслах-Pax Tibi тоже!) и слишком хорошо знаю, что на той стороне, по ту сторону добра и зла, чтобы позволить его отравлять этой мерзостью.
Это и есть главная борьба здесь и сейчас . А выборы будут новые и еще много-много раз.
<in italiano >
Le elezioni comunali le abbiamo perse.
È una sconfitta pesante. Ma non è la fine.
Venturini (il delfino dell’attuale sindaco, un Brugnaro 2.0) — 56%
Andrea Martella, su cui aveva riposto tante speranze tutta la parte culturalmente libera e pensante della nostra isola — 38%.
Eppure questo non racconta fino in fondo la verità.
Venturini ha vinto grazie ai voti della terraferma.
La Venezia storica, quella insulare, ha fatto una scelta diversa (vedi infografica). Ma noi veneziani delle isole siamo una minoranza.
I cinque o sei referendum, falliti nel corso dei decenni, per separare amministrativamente Venezia storica da Mestre non sono stati un caso.
Gli abitanti di Mestre, interessati concretamente a restare parte di Venezia — per i sussidi, il turismo e tutto ciò che ha poco a che vedere con la storia e la cultura — semplicemente non andavano a votare. I veneziani invece partecipavano e votavano per la separazione, ma erano numericamente troppo pochi: mancava sempre il quorum, come sette anni fa e già molte volte prima.
Venezia e Mestre furono unite amministrativamente proprio per queste ragioni economiche. Ma sono città profondamente diverse per natura e interessi — e queste elezioni lo hanno dimostrato ancora una volta.
I sondaggi preliminari raccontavano un quadro completamente diverso, e noi speravamo davvero.
Ma questo è anche un fenomeno tipicamente italiano: la « bella figura » è una categoria fondamentale della vita italiana. L’importante è apparire bene.
E c’è poi questa tendenza alla non conflittualità, alla non contrapposizione — che spesso sfiora il conformismo totale e può facilmente trasformarsi in un fascismo “comodo” (basti pensare al « Conformista» di Bertolucci).
Nei sondaggi la gente dice ciò che gli altri vogliono sentirsi dire, e poi vota per ciò che sente davvero vicino. È successo per anni con Berlusconi. I miei figli mi chiedevano stupiti: “Mamma, noi non conosciamo nessuno che lo voti — allora chi lo elegge?”.
E io rispondevo: “Gli stessi che guardandovi negli occhi dicono che è arrivato il momento del cambiamento”.
Anche il fascismo, qui, non è mai davvero scomparso. Mussolini fu eliminato rapidamente, senza un vero processo, e tutto il resto venne nascosto sotto il tappeto all’italiana. Ancora una volta: « bella figura ».
Da qui derivano quelle infinite sfumature di grigio, quel conformismo elastico e quell’infantilismo imperdonabile dietro cui si nascondono egoismo e amore per il comfort. È il risultato di una irresponsabilità storica.
E l’irresponsabilità nasce da una colpa mai elaborata.
L’Italia fascista non ha mai avuto il suo Norimberga — anche se avrebbe dovuto averlo. Così come non l’ha avuto l’URSS/Russia. E la Federazione Russa, come prodotto incompiuto del crollo sovietico, continua ancora oggi a diffondere violenza e tossicità nel mondo. L’Italia, interiormente, non è estranea a questa logica.
Anche a Venezia si è preferito dimenticare il Duce, la visita di Hitler, il suo passaggio alla Biennale, il sostegno del festival del cinema da parte di Goebbels, le folle in Piazza San Marco…
Fu adottata una nuova Costituzione, nacque un nuovo Stato, ma in nome della riconciliazione nazionale quasi nessuno pagò davvero per la collaborazione col fascismo e col nazismo. E così, per anni, partigiani ed ex funzionari fascisti continuarono a incontrarsi tranquillamente nei bar.
Una volta, con Robin (che oggi sta scrivendo un libro su questi temi), abbiamo consultato i giornali veneziani del 1934, in occasione della visita di Hitler. Rimasi sconvolta nel trovare negli elenchi degli invitati al banchetto in suo onore moltissimi cognomi veneziani celebri — genitori e nonni di amici e conoscenti. Tutti presenti. E nessuno dei discendenti “illustri” ne ha mai parlato.
Il fascismo aggressivo è passato, ma la sua componente conformista, piccolo-borghese e indifferente si è semplicemente trasformata in forme più “umane”. La xenofobia, però, non è sparita. Sono cambiate solo le modalità espressive. E il livello di istruzione. Ma non il pensiero schematico.
L’Italia continua a vivere dentro un sistema bipolare anacronistico, dove l’unico antidoto al fascismo viene considerato il comunismo. E così continua a soffrire di questa lunga malattia infantile.
Pur non commettendo direttamente crimini, è proprio questa mentalità a normalizzarli. È da qui che nascono molti dei cosiddetti “pacifisti” incapaci di nominare la Russia come aggressore.
Il mito culturale russo e la propaganda qui hanno attecchito profondamente.
Questi “amanti della pace” finiscono spesso per essere amanti del « Russkij Mir », del “mondo russo”.
Nelle loro teste convivono perfettamente slogan antifascisti e sostegno all’imperialismo russo contemporaneo. Perché la Russia sarebbe “l’erede dell’URSS”, dunque automaticamente dalla parte del bene. Né Bucha, né Mariupol, né i bambini uccisi riescono a incrinare questa fede.
È una credenza quasi religiosa. Una struttura portante mentale. E la propaganda russa prospera proprio su questo.
Così accade che nelle manifestazioni antifasciste la bandiera ucraina venga definita “nazista”, mentre accanto sfilano bandiere palestinesi o del regime iraniano — ignorando che gli stessi iraniani detestano quel regime.
Quando mia figlia frequentava ancora le elementari, mi chiese:
“Ma mamma, se tutti i nonni qui erano partigiani… allora dove sono finiti i figli dei fascisti? E se erano tutti partigiani, come ha fatto il fascismo a governare vent’anni?”
Domande infantili. Ma essenziali.
Proprio per non rispondere a queste domande — soprattutto a se stessi — non solo la destra, ma anche una parte della sinistra italiana continua a scegliere il lato sbagliato della storia.
È sorprendente, invece, che Giorgia Meloni — proveniente da ambienti postfascisti e salita al potere insieme a Berlusconi e Salvini — sia diventata una politica relativamente centrista: sostegno all’Ucraina, posizione europeista chiara, perfino capacità di tenere testa a Trump.
(Adesso tutti gli amici italiani mi uccidono per aver detto questo!) .
Ma la cultura l’ha lasciata in mano ai “fratelli” politici più nostalgici. E così ci ritroviamo con figure come Giuli o Buttafuoco.
Il dettaglio più paradossale è che la principale parola d’ordine della campagna della destra era: “No moschea”.
E gli stessi che gridavano contro la moschea sostengono con entusiasmo Buttafuoco alla Biennale — dimenticando opportunamente che Buttafuoco è un convertito all’Islam.
La sua vera ossessione alla Biennale non era il ritorno della Russia o d’Israele, ma la presenza dell’Iran degli ayatollah.
Intanto il nuovo sindaco è il risultato del voto della terraferma, non di Venezia storica. Ma è giovane: ha 38 anni. E io resto ottimista.
La democrazia è anche questo: accettare il risultato che esce dalle urne.
Io, come molti amici, avrei voluto Andrea Martella sindaco — non tanto per simpatia verso la sinistra italiana, che spesso non è migliore della destra, ma perché portava con sé persone di cultura, non uomini d’affari.
“Vendere tutto” è una politica devastante per un organismo fragile come Venezia.
Eppure Venezia resisterà. È sopravvissuta per secoli. Non affonderà né fisicamente né spiritualmente.
Molto dipende da noi, da chi vive qui e ama questa città.
Ieri sera camminavo per Venezia dopo aver visto i primi risultati elettorali. Guardavo questa città che amo da quasi trent’anni e pensavo all’amore, alla bellezza e alla giustizia. E nonostante la sconfitta, ero felice.
Perché Venezia, al di là di tutti i suoi periodi oscuri, resta soprattutto una città di incontri, di bellezza e di democrazia.
Persino la parola “ballottaggio” viene da qui.
Nella Repubblica di Venezia si votava usando piccole sfere: bianche per il sì, nere per il no. Da *ballotta* nacque *ballottare*, e da lì anche il nostro “ballottaggio”.
La parola esiste ancora. Il senso, forse un po’ meno.
Il “mondo russo” oscuro, aggressivo e predatorio non ha nulla a che fare con Venezia.
Ed è proprio per questo che continuerò a oppormi.
La nostra forza è nell’amore e nella bellezza.
Venezia è parte di me, e io in qualche modo sono parte di lei. Tutto ciò che faccio nell’arte nasce da questo legame.
Amo troppo questa città e questo mondo legato alla parola “pace” (Pax Tibi)— per permettere che vengano avvelenati da questa oscurità.
Questa è oggi la vera battaglia.
Le elezioni passeranno. Ce ne saranno ancora tante.
Ma Venezia resterà.
